translated by Stephan Crown-Weber
THE SELFLESS HARE
Once upon a time, a hare insulted a wolf. You see, he was in a rush not far from Wolf’s lair when Wolf spotted him and barked, “Little Hare! Stop, Little Precious!” But Hare not only did not stop—he hurried up. So Wolf caught him in three bounds and said, “Since you didn’t stop when I first said to, here’s my verdict: I sentence you to have your belly ripped open. And since I’m full, and Mrs. Wolf is full, and our supplies will last five or so days, you’ll sit here under this bush and wait your turn. But maybe…haha…I’ll spare you!”
Hare sat stock still on his haunches under a bush. His only thought: “Days and hours from now, death must come.” He glanced toward Wolf’s lair, and a glowing wolf eye stared back. What was worse, another time Wolf and his Mrs. emerged and strolled through the clearing right past him. They looked at him, and Wolf said something to the Mrs. in Wolf-Speak, and both howled with laughter: “Haha!” And the wolf pups right away followed suit—frolicked up, nuzzled him, and clacked their teeth… And Hare’s heart started racing.
He had never loved life as much as he did now. Hare had been a meticulous fellow, had scouted out a widow hare’s daughter and wanted to wed her. He had actually been rushing to his fiancée when Wolf grabbed him by the scruff of his neck. He was guessing his fiancée was waiting for him then, thinking, “Hare cheated on me!” Or maybe she would wait and wait and then…fall in love with another… Or maybe the poor thing would be playing in the bushes, and then her own wolf would come along…and gobble her up!
The poor fellow was choking back tears as hare visions came over him. He had counted on marrying, had bought a samovar, and dreamt about future sugary tea with his young doe—but look where he had ended up! How many hours did he have left to live?
So that night he sat there half asleep. He imagined that Wolf had made him his aide-de-camp—while Hare was running around conducting audits, his doe would visit him. Then he nearly thought he felt someone nudging his flank. He turned—and saw his fiancée’s brother.
“Your fiancée is dying,” he said. “She’s heard all about your woes—on the spot her life started slipping away. Now her only thought is: ‘Could I really die without telling my beloved farewell?’”
The condemned’s heart shattered as he listened. Why? How had he earned this bitter lot? He had been frank, had not instigated revolutions or taken up arms, and had had to be in a rush—why? Surely death is not the punishment for that! Just think—what a word! And his little gray doe was facing death, too; she was only guilty of wholeheartedly falling in love with him! He would have flown right over, picked that little gray doe up by the ears with his front paws, pet her tiny head, and doted on her.
“Let’s bolt!” interrupted the messenger.
The condemned hare seemed to transform at these words. He rolled up, lowering his ears against his back. So any second, any second he would bolt—his trail would grow cold. He should not have looked into Wolf’s lair just then, but he did. And Hare’s heart started racing.
“I can’t,” he said. “Wolf hasn’t let me.”
Wolf had noticed and sort of heard them; he whispered in Wolf-Speak to his Mrs.: “They must be praising Hare’s nobility.”
“Let’s bolt!” the emissary said again.
“I can’t!” insisted the condemned.
“What are you whispering over there—plotting evil?” Wolf suddenly cried.
Both hares froze. The messenger was caught too! Guards conspiring to escape—what do the rules say about that? And the poor little gray doe would lose a fiancé and brother—Wolf and his Mrs. would gobble them both up!
The hares came to their senses—Wolf and Mrs. Wolf before them, their teeth clacking, their eyes lanterns aglow in the night.
“We, Your Honor, no problem here…just, betwixt ourselves…a fellow countryhare is checking on me!” the condemned stammered, closer and closer to death.
“What a ‘no problem’! I know how you are! You’re trouble! Please explain your business.”
“It’s like this, Your Honor,” the fiancée’s brother interjected, “My little sister—his fiancée—is dying; she asked if you’d forbid him to go wish her farewell.”
“Hmm…it’s good his fiancée loves him,” said Mrs. Wolf. “That means lots of leverets; that means more wolf food. Wolf and I love one another, too, and we have many pups. So many are out on their own, but four still live with us. Wolf, Wolf! Should we let Hare say farewell to his fiancée?”
“But he’s set to be eaten two days from now…”
“Your Honor, I’ll run…and be back in a flash…I…pure as God I’ll be so fast!” the condemned spat out, and so that Wolf would not doubt he could return in an instant, he suddenly put on such a brave face that even Wolf admiringly thought: “If only I had troops like that!”
And Mrs. Wolf grew somber and said: “Gosh! A hare—yet how he loves his doe!”
There was nothing to be done, Wolf agreed, aside from letting Hare go on leave provided that he came back right on time. Wolf was keeping the fiancée’s brother as a hostage.
“If you don’t come back in two days and nights by six in the morning,” he said, “I’ll eat him in your place; and if you do come back, I’ll eat you both—or maybe…ha-ha…I’ll spare you!”
Hare launched off like an arrow from a bow. As he ran, the ground quaked. If a mountain stood in his way, he would scale it in one go; if there was a river, he would not even look for a ford—he would swim forcefully across; and if there was a swamp, he would bound from the fifth high spot to the tenth. What a joke? He had to get to that kingdom in the back of beyond—stop by the bathhouse—and get married (“I’ll definitely get married!” he told himself each minute), and get back in time to be a wolf breakfast…
Even birds were marveling at his speed—and saying, “They write in Moskovskie Vedomosti that it’s as though steam-powered hares lack souls—yet look how he skedaddles!”
Hare sped all the way there at last. Tales cannot tell of the joy, nor pens depict it. The little gray doe, seeing her beloved, forgot her illness, stood on her hind legs, strapped on a drum, and rapped out a “cavalry trot” with her paws—her surprise for her fiancé! And the widow hare felt the urge to bustle about, not knowing where to seat her daughter’s intended or what food to serve. Aunts had hopped from all directions as had godmothers and little sisters—all pleased to have a look at the fiancé, and perhaps sample a treat during their visit.
This fiancé seemed beside himself. His exchange of affection with his intended was interrupted by him declaring:
“I need to go by the bathhouse and get married posthaste!”
“What’s the big rush?” laughed the doe’s mother.
“I have to rush back. Wolf only let me go for one day and night.”
Hare told his tale—and bitter tears poured. He did not want to go back, but he could not stay either. You see, he had given his word, and a hare keeps his word. The aunts and sisters deliberated right then and there—and they said in unison: “You’re right, you hare: if you haven’t given your word, hold your ground; but if you have, stick to it! Never in our hare clan’s history has a hare been tricky!”
Tales end fast—and this hare affair ends even faster. By morning, Hare was wed—by evening he was already saying farewell to his young wife.
“Wolf will surely eat me,” he said, “so stay faithful. If you have leverets, be strict. The best thing to do is send them off to the circus: they’ll teach them to beat a drum—and shoot peas from a little cannon.”
And suddenly, as if in a trance, apparently remembering Wolf, Hare added: “Or maybe Wolf will… ha-ha… spare me!”
Hare vanished before their eyes.
While Hare was celebrating his wedding, woes befell the lands between the wolf’s lair and that kingdom in the back of beyond. In one place, torrential rains poured, causing a river—which Hare had easily swum across a day prior—to flood ten square versts. Elsewhere, King Andron had declared war on King Nikita, and a battle raged in Hare’s path. In yet another place, there was a cholera outbreak—he had to skirt a quarantine zone of around a hundred versts… On top of that, wolves, foxes, and owls were watching at every turn.
Hare had shrewdly counted on having three hours to spare, but as obstacles appeared, his fears grew. He ran through the evening and night; his legs felt carved from stone—the fur tattered on his flanks from prickly branches—his eyes clouded—his mouth foamed blood—yet he had so far to go! His friend, the hostage, as if still alive, kept looming in a vision. Now he was keeping vigil at Wolf’s lair, thinking: “Hours from now, my dear brother-in-law will have rushed back to rescue me!”... Hare kept remembering afresh and kept hurrying up. Neither mountains, nor valleys, nor forests, nor swamps—nor anything else could stop him! How many times his heart wanted to burst when he blocked his fruitless worries from distracting from his main goal. If only the cry of his feelings, his grief, his tears would fall silent so he could snatch his friend from those wolf jaws!
Day was breaking. Horned owls, screech owls, and bats were roosting. In the cold air, suddenly everything fell silent as if coming to a stop. But Hare kept running with one thought: “Surely I won’t rescue my friend!”
The east started turning crimson—at first, faint fire splashed on the cloudy far horizon, growing brighter—then blazing! Dew on the grass caught the light; day birds awoke—ants, worms, and grubs started creeping; wispy smoke drifted in from somewhere; a whisper seemed to spread and grow louder through the rye and oats. Hare saw and heard nothing—and repeated just one line: “I have doomed, doomed my friend!”
But there at last stood the mountain—beyond it lay the swamp—home to Wolf’s lair. You’re late, Hare, late!
Hare mustered his last bit of strength and leapt to the mountaintop…he landed up there—but then collapsed. Surely he would not make it back after all?
Wolf’s lair lay before him as if on a platter. Somewhere far off, a bell tower struck six; each toll hammered the exhausted beast’s heart. With the final clang, Wolf rose, stretched, and started wagging his tail with glee. He approached the hostage, grabbed him with his paws, and started sinking his claws into his belly to tear it in two: one half for him, the other for Mrs. Wolf. Studious pups crowded around father and mother, clacking their teeth.
“Here I am! Here I am!” shouted Hare like hundred thousand hares all at once. And he tumbled headlong down the mountain into the swamp.
And Wolf praised him.
“I see that hares can be trusted,” Wolf said. “Here’s my verdict: until it’s time, you’ll both sit under this bush, and in the next part of this story I’ll… ha-ha… spare you!”
THE MISERABLE WOLF
Another beast would likely have been moved by Hare’s selflessness and spared him instead of merely promising. Yet of all the temperate and boreal predators, the wolf is the least magnanimous.
But a wolf does not mean to be so cruel; his tricky constitution means he can only eat meat. To eat enough, he always has to take a living creature’s life. In short, he has to maraud villainously.
He struggles to find food. Death is sweet to no one, and he is the only beast who meddles in everyone’s life. And so anyone who is slightly stronger defends himself from the wolf, while others defend the beast who is not. Oftentimes a wolf traipses around hungry, with wrinkled flanks as well. He sits down on such occasions, raises his snout, and howls so shrilly out of fear and melancholy that every creature for a verst in all directions is spooked to the moon and back. And his Mrs. howls even more longingly as she has pups but nothing to feed them.
All the world’s beasts come to hate and curse wolves. The whole forest groans when one appears: “Accursed wolf! Murderer! Scoundrel!” And he runs ever onwards, not daring to turn his head, and the cry trailing him goes: “Bandit! Villain!” A month ago, Wolf made off with a woman’s sheep, and her tears have not even ended: “Accursed wolf! Murderer!” His jaws have held less than the tiniest morsel since; he ate that sheep and did not have to slaughter another... And the woman howls, and he howls...you can sort it out.
They say a wolf brings peasants misfortune, but such folk are also fierce when angered! A peasant will beat a wolf with an oak club, shoot him, dig wolf holes, set traps, and go on wolf hunts. Anti-wolf protestations ring through the villages: “Evildoer! Robber!” “He slaughtered the last cow! He made off with the rest of the sheep!” And what is his crime, if he cannot survive in this world another way?
And he is useless if you kill him. The meat is no good, the hide tough and poor insulation. All that is gained is the amusement and consolation of taking him alive on a pitchfork: let the scoundrel bleed drop by drop!
While a wolf sadly cannot survive on an empty stomach, he does not grasp his woe. If he is called an evildoer, he also calls those working to persecute, maim, and kill him evildoers. Does he realize that his life harms other lives? He thinks he’s alive; that is all there is to it. A horse shoulders burdens; a cow gives milk; a sheep provides wool—while he pillages and kills. And the horse, cow, sheep, and wolf all have their own nature.
But there was one wolf who had been killing and marauding for ages; suddenly, in old age, he began to guess that something was amiss.
This wolf had lived a rough life from a young age and was one of the few predators who rarely starved. He had always gotten away with marauding day and night. He snatched rams from under shepherds’ noses; in village after village he would crawl into courtyards; he slaughtered cattle; he once mauled a forester to death; he carried a little boy from the street into the forest before everyone’s eyes. He had caught wind that everyone hated and cursed him for these deeds, but such disparagement only made him crueler and crueler.
“You should listen to what’s going on in that forest,” he would say, “There’s a murder out there every minute; some beast is always crying out, parting with life. What else is there to it?”
His life continued in this way amid raids, until he reached his so-called “seasoned” years. He put on some weight but did not stop his attacks; he even seemingly grew more vicious. Then he accidentally fell into the clutches of a bear. And bears hate wolves, because wolves attack them in gangs; the rumor in that forest was that somewhere or other this bear named Mikhailo Ivanych had gotten into trouble: the gray-furred bandits had torn his coat to shreds.
The bear clutched the wolf in his paws and thought: “What should I do with this scoundrel? If I devour him, he’ll steal my soul; if I crush him and leave him, I’ll only pollute the forest with his carcass’s stench. I’ll see if he has a conscience. If he has one and swears he’ll stop marauding, I’ll let him go…” “Wolf, o Wolf!” growled Mikhailo Ivanych, “Surely you have no conscience?”
“I’m surprised, Your Excellency!” replied the wolf, “Surely a creature can’t survive the world for a day without a conscience!”
“So it follows since you’re alive. Ponder this: every God-given day comes news that you’ve flayed or slaughtered someone—so that’s akin to conscience, eh?”
“Your Excellency! Let me add this! Should I drink and eat, feed my she-wolf, raise my pups? What do you propose?”
Mikhailo Ivanovich thought and thought. As he saw it, if a wolf is meant to live, he has the right to keep feeding himself. “You must,” he said.
“But nothing—no, nothing—but meat suits me! Ponder this, Your Excellency: you’ll feast on raspberries, borrow honey from bees, suck on oat grass, but none of that is for me! And again, you have another prerogative, Your Excellency: in winter, when you den, you need nothing but your own paw. But winter or summer there’s not a moment I don’t think about eating! And always about just a little meat. So how will I get it without mauling or throttling first?”
These wolfish words made Mikhailo Ivanych hesitate, but he still wanted insight.
“Well, you could ease up, eh?” Bear said.
“I make it all go smoothly, Your Excellency. A fox feels the urge to strike once and bounce away—and strike again and bounce away... And I go right for the throat—well, time to go home!”
Bear considered this further with hesitation. He knew that Wolf was speaking lofty truths, but he was still wary of letting him go: Wolf would start marauding again. “Repent, Wolf!” he growled.
“I have no reason to repent, Your Excellency. No one opposes his own life, the same is true of me; so what am I guilty of?”
“At least promise me!”
“And I can’t promise you, Your Excellency. A fox can promise you anything you want, but I cannot.”
What could he do? Bear thought and thought and at last made up his mind.
“You are a most unlucky beast—I’ll say!” he told the wolf. “I cannot judge you, though I know that I’ll heap a lot of sin on my soul by letting you go. One thing I can add: if I were you, I would not only not value my life, but I would consider my own death a good thing! And you can ponder my words!”
And he set the wolf free to go in any of the four directions.
The wolf was now out of the bear's clutches and back at his old trade. The forest was groaning because of him, and, truly, we all want to go home. The wolf had been frequenting a village; over two—then three—nights he slaughtered a whole herd for nothing. He denned in the swamp with a full belly, stretching with narrowed eyes. He even launched a war against his benefactor the bear, but the bear, fortunately, realized in time and only threatened him with a paw from afar.
However long he kept marauding, old age came at last. His strength waned, his agility vanished—a peasant had fractured his back with a log; though the wolf recovered, he still no longer looked like an old dashing villain. He would chase a hare, but his legs were weak. He would emerge from the forest, try to carry a sheep off from a flock—and dogs would come bounding and howling. He would lift his tail and make off with nothing.
“Am I now afraid of dogs too?” he asked himself.
He returned to his lair and started howling. A forest owl was hooting while he howled in the swamp. By the Passion, a country commotion!
But one day he aimed to get a lamb and drag it by the scruff of its neck into the forest. And the lamb was still just dazed: it was confused why the wolf was dragging him. All it kept saying was: “What’s—what’s happening?”
“I’ll show you what a... scooooundrel’s like!” cried the wolf ferociously.
“Uncle! I don't want to go into the forest! I want to stay with Mama! I won't, Uncle, I won’t!” The lamb grasped its lot suddenly and it was hard to say if it was bleating or sobbing, “Oh, shepherd, shepherd! Oh, dogs! Dogs! Dogs!”
The wolf stopped dragging and heeded this lamb. He had slaughtered many sheep in his time; they had all been indifferent. Before the wolf could seize one, a sheep used to close her eyes and lie still, as if doing her natural duty. And here was a youngling—and look how it cried: it wanted to live! Ah, it seemed that vast old Nature was sweet to everyone! The wolf was deep, deep into old age, but he would have liked living another hundred years!
And Mikhailo Ivanych’s words came to mind: “if I were you, I would not only not value my life, but I would consider my own death a good thing!” Why? Why was life a blessing for all the world’s other creatures, but for him a shameful curse?
And, without waiting for an answer, he released the lamb from his jaws, and he wandered, tail down, to his lair, so he could relax and think.
But this mind did not discern anything except what he had known for a long time, namely, that he, a wolf, lived by murder and marauding alone.
He lay flat on the ground, then was restless. His mind said one thing, but his insides were aflame with another. Had ailments weakened him? Had old age brought him to ruin, perhaps?—Or had hunger exhausted him? He could not continue his former power over himself. “Accursed murderer, murderer, murderer!” kept thundering in his ears. What did it matter if he did not see his own guilt? Curses cannot be silenced! Oh, what the bear said was clear: the one thing left was to lay paws on himself!
But sadly the beast did not know how to do so. A beast is powerless to change the natural order or die. He lived as if in a dream, and he would die as if in a dream. Maybe he would be ripped apart by dogs or shot by a peasant, but even then, he would just let out a snore as a spasm was stolen briefly—and his spirit would depart. And how death would come, he would never guess.
Couldn’t he starve himself? In those days he had already stopped chasing hares; he only skulked around birds. If he caught a young crow or a wood pigeon, that was all he ate. Even now the chorus of remaining pigeons cried: “Accursed! Accursed! Accursed! Accursed!”
Especially accursed. How could he live just killing and marauding? He may have been cursed unjustly, unreasonably: he did not mean to maraud, but how could he avoid a curse? He had ruined so many beasts in his time! He had made so many country folk miserable for the rest of their days!
For years he endured these thoughts; and only one word rang in his ears: “Accursed! Accursed! Accursed!” He repeated this to himself more and more: “Accursed! Accursed is what I am; a murderer, a villain!” And yet, tormented by hunger, he went after prey, throttled, ripped, and savaged…
And he started trying to summon Death. “Death! Death! If only you would free beasts, peasants, and birds from me! If only you would free me from myself,” he howled day and night, looking up at the sky. And beasts and peasants, hearing his howl, cried out in fear: “Villain! Villain! Villain!” He could not even complain to the heavens without curses raining down from all sides.
Death at last took pity on him. “Lukashi” appeared in that area, fellows who studied the habits of forest creatures and then offered hunters their services. Landlords nearby took advantage and arranged a wolf hunt. So one day the wolf was lying in his lair and heard them calling. He rose and set off. As he could see up ahead, markers were funneling him, and behind him, peasants were trailing on both sides. He was already neglecting to try to break through the cordons; he walked onwards with his head lowered, towards death... Suddenly a shot hit right between his eyes.
“Here she is…Death the Redemptrix!”Самоотверженный заяц
Однажды заяц перед волком провинился. Бежал он, видите ли, неподалеку от волчьего логова, а волк увидел его и кричит: «Заинька! остановись, миленький!» А заяц не только не остановился, а еще пуще ходу прибавил. Вот волк в три прыжка его поймал, да и говорит: «За то, что ты с первого моего слова не остановился, вот тебе мое решение: приговариваю я тебя к лишению живота посредством растерзания. А так как теперь и я сыт, и волчиха моя сыта, и запасу у нас еще дней на пять хватит, то сиди ты вот под этим кустом и жди очереди. А может быть… ха-ха… я тебя и помилую!»
Сидит заяц на задних лапках под кустом и не шевельнется. Только об одном думает: «Через столько-то суток и часов смерть должна прийти». Глянет он в сторону, где находится волчье логово, а оттуда на него светящееся волчье око смотрит. А в другой раз и еще того хуже: выйдут волк с волчихой и начнут по полянке мимо него погуливать. Посмотрят на него, и что-то волк волчихе по-волчьему скажет, и оба зальются: «Ха-ха!» И волчата тут же за ними увяжутся; играючи, к нему подбегут, ласкаются, зубами стучат… А у него, у зайца, сердце так и закатится!
Никогда он так не любил жизни, как теперь. Был он заяц обстоятельный, высмотрел у вдовы, у зайчихи, дочку и жениться хотел. Именно к ней, к невесте своей, он и бежал в ту минуту, как волк его за шиворот ухватил. Ждет, чай, его теперь невеста, думает: «Изменил мне косой!» А может быть, подождала-подождала, да и с другим… слюбилась… А может быть и так: играла бедняжка, в кустах, а тут ее волк… и слопал!..
Думает это бедняга и слезами так и захлебывается. Вот они, заячьи-то мечты! жениться рассчитывал, самовар купил, мечтал, как с молодой зайчихой будет чай-сахар пить, и вместо всего — куда угодил! А сколько, бишь, часов до смерти-то осталось?
И вот сидит он однажды ночью и дремлет. Снится ему, будто волк его при себе чиновником особых поручений сделал, а сам, покуда он по ревизиям бегает, к его зайчихе в гости ходит… Вдруг слышит, словно его кто-то под бок толкнул. Оглядывается — ан это невестин брат.
— Невеста-то твоя помирает, — говорит. — Прослышала, какая над тобой беда стряслась, и в одночасье зачахла. Теперь только об одном и думает: «Неужто я так и помру, не простившись с ненаглядным моим!»
Слушал эти слова осужденный, и сердце его на части разрывалося. За что? чем заслужил он свою горькую участь? Жил он открыто, революций не пущал, с оружием в руках не выходил, бежал по своей надобности — неужто ж за это смерть? Смерть! подумайте, слово-то ведь какое! И не ему одному смерть, а и ей, серенькой заиньке, которая тем только и виновата, что его, косого, всем сердцем полюбила! Так бы он к ней и полетел, взял бы ее, серенькую заиньку, передними лапками за ушки, и все бы миловал да по головке бы гладил.
— Бежим! — говорил между тем посланец.
Услыхавши это слово, осужденный на минуту словно преобразился. Совсем уж в комок собрался и уши на спину заложил. Вот-вот прянет — и след простыл. Не следовало ему в эту минуту на волчье логово смотреть, а он посмотрел. И закатилось заячье сердце.
— Не могу, — говорит, — волк не велел.
А волк между тем все видит и слышит, и потихоньку по-волчьи с волчихой перешептывается: должно быть, зайца за благородство хвалят.
— Бежим! — опять говорит посланец.
— Не могу! — повторяет осужденный.
— Что вы там шепчетесь, злоумышляете? — как гаркнет вдруг волк.
Оба зайца так и обмерли. Попался и посланец! Подговор часовых к побегу — что, бишь, за это по правилам-то полагается? Ах, быть серой заиньке и без жениха, и без братца — обоих волк с волчихой слопают!
Опомнились косые — а перед ними и волк, и волчиха зубами стучат, а глаза у обоих в ночной темноте, словно фонари, так и светятся.
— Мы, ваше благородие, ничего… так, промежду себя… землячок проведать меня пришел! — лепечет осужденный, а сам так и мрет от страху.
— То-то «ничего»! знаю я вас! пальца вам тоже в рот не клади! Сказывайте, в чем дело?
— Так и так, ваше благородие, — вступился тут невестин брат, — сестрица моя, а его невеста, помирает, так просит, нельзя ли его проститься с нею отпустить?
— Гм… это хорошо, что невеста жениха любит, — говорит волчиха. — Это значит, что зайчат у них много будет, корму волкам прибавится. И мы с волком любимся, и у нас волчат много. Сколько по воле ходят, а четверо и теперь при нас живут. Волк, а волк! отпустить, что ли, жениха к невесте проститься?
— Да ведь его на послезавтра есть назначено…
— Я, ваше благородие, прибегу… я мигом оборочу… у меня это… вот как бог свят прибегу! — заспешил осужденный, и чтобы волк не сомневался, что он может мигом оборотить, таким вдруг молодцом прикинулся, что сам волк на него залюбовался и подумал: «Вот кабы у меня солдаты такие были!»
А волчиха пригорюнилась и молвила:
— Вот, поди ж ты! заяц, а как свою зайчиху любит!
Делать нечего, согласился волк отпустить косого в побывку, но с тем, чтобы как раз к сроку оборотил. А невестина брата аманатом у себя оставил.
— Коли не воротишься через двое суток к шести часам утра, — сказал он, — я его вместо тебя съем; а коли воротишь ся — обоих съем, а может быть… ха-ха… и помилую!
Пустился косой, как из лука стрела. Бежит, земля дрожит. Гора на пути встренется — он ее «на уру» возьмет; река — он и броду не ищет, прямо вплавь так и чешет; болото — он с пятой кочки на десятую перепрыгивает. Шутка ли? в тридевятое царство поспеть надо, да в баню сходить, да жениться («непременно женюсь!» ежеминутно твердил он себе), да обратно, чтобы к волку на завтрак попасть…
Даже птицы быстроте его удивлялись, — говорили: «Вот в „Московских ведомостях“ пишут, будто у зайцев не душа, а пар — а вон он как… улепетывает!»
Прибежал, наконец. Сколько тут радостей было — этого ни в сказке не сказать, ни пером описать. Серенькая заинька, как увидела своего ненаглядного, так и про хворь позабыла. Встала на задние лапки, надела на себя барабан, и ну лапками «кавалерийскую рысь» выбивать — это она сюрприз жениху приготовила! А вдова-зайчиха так просто засовалась совсем: не знает, где усадить нареченного зятюшку, чем накормить. Прибежали тут тетки со всех сторон, да кумы, да сестрицы — всем лестно на жениха посмотреть, а может быть, и лакомого кусочка в гостях отведать.
Один жених словно не в себе сидит. Не успел с невестой намиловаться, как уж затвердил:
— Мне бы в баню сходить да жениться поскорее!
— Что больно к спеху занадобилось? — подшучивает над ним зайчиха-мать.
— Обратно бежать надо. Только на одни сутки волк и отпустил.
Рассказал он тут, как и что. Рассказывает, а сам горькими слезами разливается. И воротиться-то ему не хочется, и не воротиться нельзя. Слово, вишь, дал, а заяц своему слову — господин. Судили тут тетки и сестрицы — и те в один голос сказали: «Правду ты, косой, молвил: не давши слова — крепись, а давши — держись! никогда во всем нашем заячьем роду того не бывало, чтобы зайцы обманывали!»
Скоро сказка сказывается, а дело промежду зайцев еще того скорее делается. К утру косого окрутили, а перед вечером он уж прощался с молодой женой.
— Беспременно меня волк съест, — говорил он, — так ты будь мне верна. А ежели родятся у тебя дети, то воспитывай их строго. Лучше же всего отдай ты их в цирк: там их не только в барабан бить, но и в пушечку горохом стрелять научат.
И вдруг, словно в забытьи (опять, стало быть, про волка вспомнил), прибавил:
— А может быть, волк меня… ха-ха… и помилует!
Только его и видели.
Между тем, покуда косой жуировал да свадьбу справлял, на том пространстве, которое разделяло тридевятое царство от волчьего логова, великие беды приключились. В одном месте дожди пролились, так что река, которую за сутки раньше заяц шутя переплыл, вздулась и на десять верст разлилась. В другом месте король Андрон королю Никите войну объявил, и на самом заячьем пути сраженье кипело. В третьем месте холера проявилась — надо было целую карантинную цепь верст на сто обогнуть… А кроме того, волки, лисицы, совы — на каждом шагу так и стерегут.
Умен был косой; зараньше так рассчитал, чтобы три часа у него в запасе оставалось, однако, как пошли одни за другими препятствия, сердце в нем так и похолодело. Бежит он вечер, бежит полночи; ноги у него камнями иссечены, на боках от колючих ветвей шерсть клочьями висит, глаза помутились, у рта кровавая пена сочится, а ему вон еще сколько бежать осталось! И все-то ему друг аманат, как живой, мерещится. Стоит он теперь у волка на часах и думает: «Через столько-то часов милый зятек на выручку прибежит!» Вспомнит он об этом — и еще шибче припустит. Ни горы, ни долы, ни леса, ни болота — все ему нипочем! Сколько раз сердце в нем разорваться хотело, так он и над сердцем власть взял, чтобы бесплодные волнения его от главной цели не отвлекали. Не до горя теперь, не до слез; пускай все чувства умолкнут, лишь бы друга из волчьей пасти вырвать!
Вот уж и день заниматься стал. Совы, сычи, летучие мыши на ночлег потянули; в воздухе холодком пахнуло. И вдруг все кругом затихло, словно помертвело. А косой все бежит и все одну думу думает: «Неужто ж я друга не выручу!»
Заалел восток; сперва на дальнем горизонте слегка на облака огнем брызнуло, потом пуще и пуще, и вдруг — пламя! Роса на траве загорелась; проснулись птицы денные, поползли муравьи, черви, козявки; дымком откуда-то потянуло; во ржи и в овсах словно шепот пошел, слышнее, слышнее… А косой ничего не видит, не слышит, только одно твердит: «Погубил я друга своего, погубил!»
Но вот, наконец, гора. За этой горой — болото и в нем — волчье логово… Опоздал, косой, опоздал!
Последние силы напрягает он, чтоб вскочить на вершину горы… вскочил! Но он уж не может бежать, он падает от изнеможения… неужто ж он так и не добежит?
Волчье логово перед ним как на блюдечке. Где-то вдали, на колокольне, бьет шесть часов, и каждый удар колокола словно молотом бьет в сердце измученного зверюги. С последним ударом волк поднялся с логова, потянулся и хвостом от удовольствия замахал. Вот он подошел к аманату, сгреб его в лапы и запустил когти в живот, чтобы разодрать его на две половины: одну для себя, другую для волчихи. И волчата тут; обсели кругом отца-матери, щелкают зубами, учатся.
— Здесь я! здесь! — крикнул косой, как сто тысяч зайцев вместе. И кубарем скатился с горы в болото.
И волк его похвалил.
— Вижу, — сказал он, — что зайцам верить можно. И вот вам моя резолюция: сидите, до поры до времени, оба под этим кустом, а впоследствии я вас… ха-ха… помилую!
Бедный волк
Другой зверь, наверное, тронулся бы самоотверженностью зайца, не ограничился бы обещанием, а сейчас бы помиловал. Но из всех хищников, водящихся в умеренном и северном климатах, волк всего менее доступен великодушию.
Однако ж не по своей воле он так жесток, а потому, что комплекция у него каверзная: ничего он, кроме мясного, есть не может. А чтобы достать мясную пищу, он не может иначе поступать, как живое существо жизни лишить. Одним словом, обязывается учинить злодейство, разбой.
Не легко ему пропитание его достается. Смерть-то ведь никому не сладка, а он именно только со смертью ко всякому лезет. Поэтому кто посильнее — сам от него обороняется, а иного, который сам защититься не может, другие обороняют. Частенько-таки волк голодный ходит, да еще с помятыми боками вдобавок. Сядет он в ту пору, поднимет рыло кверху и так пронзительно воет, что на версту кругом у всякой живой твари, от страху да от тоски, душа в пятки уходит. А волчиха его еще тоскливее подвывает, потому что у нее волчата, а накормить их нечем.
Нет того зверя на свете, который не ненавидел бы волка, не проклинал бы его. Стоном стонет весь лес при его появлении: «Проклятый волк! убийца! душегуб!» И бежит он вперед да вперед, голову повернуть не смеет, а вдогонку ему: «Разбойник! живорез!» Уволок волк, с месяц тому назад, у бабы овцу — баба-то и о сю пору слез не осушила: «Проклятый волк! душегуб!» А у него с тех пор маковой росинки в пасти не было: овцу-то сожрал, а другую зарезать не пришлось… И баба воет, и он воет… ка̀к тут разберешь
Говорят, что волк мужика обездоливает; да ведь и мужик тоже, как обозлится, куда лют бывает! И дубьем-то он его бьет, и из ружья в него палит, и волчьи ямы роет, и капканы ставит, и облавы на него устраивает. «Душегуб! разбойник! — только и раздается про волка в деревнях, — последнюю корову зарезал! остатнюю овцу уволок!» А чем он виноват, коли иначе ему прожить на свете нельзя?
И убьешь-то его, так проку от него нет. Мясо — негодное, шкура жесткая — не греет. Только и корысти-то, что вдоволь над ним, проклятым, натешишься, да на вилы живьем поднимешь: пускай, гадина, капля по капле кровью исходит!
Не может волк, не лишая живота, на свете прожить — вот в чем его беда! Но ведь он этого не понимает. Если его злодеем зовут, так ведь и он зовет злодеями тех, которые его преследуют, увечат, убивают. Разве он понимает, что своею жизнью другим жизням вред наносит? Он думает, что живет — только и всего. Лошадь — тяжести возит, корова — дает молоко, овца — волну, а он — разбойничает, убивает. И лошадь, и корова, и овца, и волк — все «живут», каждый по-своему.
И вот нашелся, однако ж, между волками один, который долгие веки все убивал да разбойничал, и вдруг, под старость, догадываться начал, что есть в его жизни что-то неладное.
Жил этот волк смолоду очень шибко и был одним из немногих хищников, который почти никогда не голодал. И день, и ночь он разбойничал, и все ему с рук сходило. У пастухов из-под носу баранов утаскивал; во дворы по деревням забирался; коров резал; лесника однажды до смерти загрыз; мальчика маленького, у всех на глазах, с улицы в лес унес. Слыхал он, что его за эти дела все ненавидят и клянут, да только лютей и лютей от этих покоров становился.
— Послушали бы, чт̀о в лесу-то делается, — говорил он, — нет той минуты, чтоб там убийства не было, чтоб какая-нибудь зверюга не верещала, с жизнью расставаясь, — так неужто ж на это смотреть?
И дожил он таким родом, промежду разбоев, до тех лет, когда волк уж «матерым» называется. Отяжелел маленько, но разбои все-таки не оставил; напротив, словно бы даже полютел. Только и попадись он нечаянно в лапы к медведю. А медведи волков не любят, потому что и на них волки шайками нападают, и частенько-таки слухи по лесу ходят, что там-то и там-то Михайло Иваныч оплошал: в клочки серые вороги шубу ему разорвали.
Держит медведь волка в лапах и думает: «Что̀ мне с ним, с подлецом, делать? ежели съесть — с души сопрёт, ежели так задавить да бросить — только лес запахом его падали заразишь. Дай, посмотрю: может быть, у него совесть есть. Коли есть совесть, да поклянется он вперед не разбойничать — я его отпущу».
— Волк, а волк! — молвил Топтыгин, — неужто у тебя совести нет?
— Ах, что вы, ваше степенство! — ответил волк, — разве можно хоть один день на свете без совести прожить!
— Стало быть, можно, коли ты живешь. Подумай: каждый божий день только и вестей про тебя, что ты или шкуру содрал, или зарезал — разве это на совесть похоже?
— Ваше степенство! позвольте вам доложить! должен ли я пить-есть, волчиху свою накормить, волчат воспитать? какую вы на этот счет резолюцию изволите положить?
Подумал-подумал Михайло Иваныч, — видит: коли положено волку на свете быть, стало быть, и прокормить он себя право имеет.
— Должен, — говорит.
— А ведь я, кроме мясного, — ни-ни! Вот хоть бы ваше степенство, к примеру, взять: вы и малинкой полакомитесь, и медком от пчел позаимствуетесь, и овсеца пососете, а для меня ничего этого хоть бы не было! Да опять же и другая вольгота у вашего степенства есть: зимой, как заляжете вы в берлогу, ничего вам, кроме собственной лапы, не требуется. А я и зиму, и лето — нет той минуты, чтобы я о пище не думал! И все об мясце. Так каким же родом я эту пищу добуду, коли прежде не зарежу или не задушу?
Задумался медведь над этими волчьими словами, однако все еще попытать хочет.
— Да ты бы, — говорит, — хоть полегче, что ли…
— Я и то, ваше степенство, сколько могу, облегчаю. Лисица — та зудит: рванет раз — и отскочит, потом опять рванет — и опять отскочит… А я прямо за горло хватаю — шабаш!
Еще пуще задумался медведь. Видит, что волк ему правду-матку режет, а отпустить его все еще опасается: сейчас он опять за разбойные дела примется.
— Раскайся, волк! — говорит.
— Не в чем мне, ваше степенство, каяться. Никто своей жизни не ворог, и я в том числе; так в чем же тут моя вина?
— Да ты хоть пообещай!
— И обещать, ваше степенство, не могу. Вот лиса — та вам что хотите обещает, а я — не могу.
Что̀ делать? Подумал, подумал медведь, да наконец и решил.
— Пренесчастнейший ты есть зверь — вот что я тебе скажу! — молвил он волку. — Не могу я тебя судить, хоть и знаю, что много беру на душу греха, отпуская тебя. Одно могу прибавить: на твоем месте я не только бы жизнью не дорожил, а за благо бы смерть для себя почитал! И ты над этими моими словами подумай!
И отпустил волка на все четыре стороны.
Освободился волк из медвежьих лап и сейчас опять за старое ремесло принялся. Стонет от него лес, да и шабаш. Повадился в одну и ту же деревню; в две, в три ночи целое стадо зря перерезал — и ни́што ему. Заляжет с сытым брюхом в болоте, потягивается да глаза жмурит. Даже на медведя, своего благодетеля, войной пошел, да тот, по счастию, вовремя спохватился да только лапой ему издали погрозил.
Долго ли, коротко ли он так буйствовал, однако и к нему наконец старость пришла. Силы убавились, проворство пропало, да вдобавок мужичок ему спинной хребет поленом перешиб; хоть и отлежался он, а все-таки уж на прежнего удальца-живореза не похож стал. Кинется вдогонку за зайцем — а ног-то уж нет. Подойдет к лесной опушке, овечку из стада попробует унести — а собаки так и скачут-заливаются. Подожмет он хвост, да и бежит с пустом.
Никак, я уж и собак бояться стал? — спрашивает он себя.
Воротится в логово и начнет выть. Сова в лесу рыдает, да он в болоте воет — страсти господни, какой поднимется в деревне переполох!
Только промыслил он однажды ягненочка и волочет его за шиворот в лес. А ягненочек-то самый еще несмысленочек был: волочет его волк, а он не понимает. Только одно твердит: «Что такое? что такое?..»
— А я вот покажу тебе, что̀ такое… мммерррзавец! — остервенился волк.
— Дяденька! я в лес гулять не хочу! я к маме хочу! не буду я, дяденька, не буду! — вдруг догадался ягненочек и не то заблеял, не то зарыдал, — ах, пастушок, пастушок! ах, собачки! собачки!
Остановился волк и прислушивается. Много он на своем веку овец перерезал, и все они какие-то равнодушные были. Не успеет ее волк ухватить, а она уж и глаза зажмурила, лежит, не шелохнется, словно натуральную повинность исправляет. А вот и малыш — а поди как плачет: хочется ему жить! Ах, видно, и всем эта распостылая жизнь сладка! Вот и он, волк, — стар-стар, а все бы годков еще с сотенку пожил!
И припомнились ему тут слова Топтыгина: «На твоем бы месте я не жизнь, а смерть за благо для себя почитал…» Отчего так? Почему для всех других земных тварей жизнь — благо, а для него она — проклятие и позор?
И, не дождавшись ответа, выпустил из пасти ягненка, а сам побрел, опустив хвост, в логово, чтобы там на досуге умом раскинуть.
Но ничего ему этот ум не выяснил, кроме того, что он уж давно знал, а именно: что никак ему, волку, иначе прожить нельзя, как убийством и разбоем.
Лег он плашмя на землю и никак улежать не может. Ум — одно говорит, а нутро — чем-то другим загорается. Недуги, что ли, его ослабили, старость ли в разор разорила, голод ли измучил, только не может он прежней власти над собой взять. Так и гремит у него в ушах: «Проклятый! душегуб! живорез!» Что ж в том, что он за собой вольной вины не знает? ведь проклятий-то все-таки не заглушишь! Ох, видно, правду сказал медведь: только и остается, что руки на себя наложить!
Так ведь и тут опять горе: зверь — ведь он даже рук на себя наложить не умеет. Ничего сам собой зверь не может: ни порядка жизни изменить, ни умереть. Живет он словно во сне, и умрет — словно во сне же. Может быть, его псы растерзают или мужик подстрелит; так и тут он только захрапит да корчей его на мгновенье сведет — и дух вон. А откуда и как пришла смерть — он и не догадается.
Вот разве голодом он себя изведет… Нынче он уж и за зайцами гоняться перестал, только около птиц ходит. Поймает молодую ворону или витютня — только этим и сыт. Так даже и тут прочие витютни хором кричат: «Проклятый! проклятый! проклятый!»
Именно проклятый. Ну, как-таки только затем жить, чтобы убивать и разбойничать? Положим, несправедливо его проклинают, нерезонно: не своей волей он разбойничает, — но как не проклинать! Сколько он зверья на своем веку погубил! сколько баб, мужиков обездолил, на всю жизнь несчастными сделал!
Много лет он в этих мыслях промучился; только одно слово в ушах его и гремело: «Проклятый! проклятый! проклятый!» Да и сам себе он все чаще и чаще повторял: «Именно проклятый! проклятый и есть; душегуб, живорез!» И все-таки, мучимый голодом, шел на добычу, душил, рвал и терзал…
И начал он звать смерть. «Смерть! смерть! хоть бы ты освободила от меня зверей, мужиков и птиц! Хоть бы ты освободила меня от самого себя!» — день и ночь выл он, на небо глядючи. А звери и мужики, слыша его вой, в страхе вопили: «Душегуб! душегуб! душегуб!» Даже небу пожаловаться он не мог без того, чтоб проклятья на него со всех сторон не сыпались.
Наконец смерть сжалилась-таки над ним. Появились в той местности «лукаши»[2], и соседние помещики воспользовались их прибытием, чтоб устроить на волка охоту. Лежит однажды волк в своем логове и слышит — зовут. Он встал и пошел. Видит: впереди путь вехами означен, а сзади и сбоку мужики за ним следят. Но он уже не пытался прорваться, а шел, опустив голову, навстречу смерти…
И вдруг его ударило прямо между глаз.
— Вот она… смерть-избавительница!
****
Stephan Crown-Weber is a writer and translator based in Central Kentucky. He is at work on a Kentucky mummy novel.
Mikhail Saltykov was for many years a civil servant in tsarist Russia; he also worked as a journalist/editor and wrote fiction under the name Shchedrin during a time of intense government censorship, which targeted him as well.